Светило тёплое весеннее солнышко. На деревьях швакали перепиньки, грузно жвача мёрзлую каляку; чуть ниже затухали головастые рыпонцы; их блёклая жужа, пячась и подминая под коровешки разную хлобыстню, визгло перепархивала меж застукавшимися распаханными васильками. В качеморке, под духарную перезюню, волочилась и чубилась волотастая засинь, нагло обдавая сумных перхонцев отлипшими тютельками, периодически пихая их в задутые бултыхи селеников, отличающихся горлопанством и лапостью.

Но вы не подумайте, что селеники зазубривались, охочась за черповатыми и немного перевязанными красновалами, совсем нет!

Наоборот, гипертрофировавшись в оконечную плеваку, шедшие ирики не собирались газелить на охабученных отлёгах, а, забраня оттяпашек, поворачивались прямо до стележенных тельнобрюшиков, макарившихся между соседних боз. Да и все остальные томбные напашки, терзающие головатую разиню, не стабулировавшись, отпахивали перезипшие после столь хлюпной и дастелической свиропилки бодни.

-Эй! - чумясь под синелизым гарпунчиком, завернул Томка тюльпастому сизику Мульке, как раз стамбуривающемуся со своего цепкого бельдача, - зафуфыривай тараньку!

Оттеша полунического бухтача с полистроем, закоренелый селеник трясогузнул на перестлевшую от закоряжца стамбулку и, безмувно тренькая дыбившуюся сельчатость, усигачил в порыфаг.

-Э-ге-гей! – оттыбачил жахнувший тарабанщик. - Затхло, затхло… - теремохнул он, переминая черепастого нолька. И кресеченец дербанул над симожными тёрками селеников, и все радостно бросились к выходу.